А ветер дунул с моря черного принес знакомый аромат

Гарик Кричевский Одесса спит текст песни

А ветер дунул с моря Черного, Принес знакомый аромат. Ах, эти пальчики проворные. Любую дверку победят. Нам дали кладку, что у. А черное небо чертят огнистыми полосками падающие звезды. . Ветер по целым дням рвал и трепал деревья, дожди поли вали их с утра до ночи. Узнал он от знакомого в городе, что Кузьма долго служил конторщиком у но, как только Кузьма отошел, Аким дунул на лампочку, свет исчез, и сразу. А ветер дунул с моря Черного, принес знакомый аромат. Ах, эти пальчики проворные любую дверку победят. Нам дали кладку, что у коммерсанта.

Какие страшные оброки Смерть собирает от людей! Но ничего страшного не было. Он шел, даже как бы с удовольствием замечая, что кладбище растет, что по, явилось много новых мавзолеев среди тех старинных камней в виде гробов на ножках, тяжких чугунных плит и огромных, грубых и уже гниющих крестов, которыми полно. Но рядом светил среди деревьев своей белизной гипсовый ангел с очами, устремленными в небо и на цоколе под ним были выбиты золотые буквы: Царю он честно послужил, Сердечно ближнего любил, Был уважаем от людей Стихи эти показались Тихону Ильичу лживыми.

Но - где правда? Вот в кустах валяется человеческая челюсть, точно сделанная из грязного воска, - все, что осталось от человека Гниют цветы, ленты, кресты, гробы и кости в земле, - все смерть и тлен!

Но шел далее Тихон Ильич и читал: Все надписи трогательно говорили о покое и отдыхе, о нежности, о любви, которой как будто нет и не будет на земле, о той преданности друг другу и покорности богу, о тех горячих упованиях на жизнь будущую и свидание в иной, блаженной стране, которым веришь только здесь, и о том равенстве, что дает только смерть, - те минуты, когда мертвого нищего целуют в уста последним целованием, как брата, сравнивают его с царями и владыками А там, в дальнем углу ограды, в кустах бузины, дремлющих на припеке, увидал Тихон Ильич свежую детскую могилку, крест, а на кресте - двустишие: По шоссе, идущему мимо кладбища и пропадающему среди волнистых полей, никто никогда не ездит.

Ездят по пыльному проселку. По проселку поехал и Тихон Ильич. Навстречу ему пронеслась ободранная извозчичья пролетка, - лихо носятся уездные извозчики! И Тихон Ильич сердито стиснул зубы: Полдневое солнце палило, ветер дул горячий, безоблачное небо становилось грифельным. И все сердитее отвертывался Тихон Ильич от пыли, летевшей по дороге, все озабоченнее косился на тощие, до времени подсыхающие хлеба.

Мерным шагом, с высокими посошками, шли толпы замученных усталостью и зноем богомолок. Они отвешивали Тихону Ильичу низкие, смиренные поклоны, но теперь ему уже опять все казалось жульничеством. А грызутся небось на ночевках, как собаки! Подымая тучи пыли, гнали лошаденок пьяные мужики, возвращавшиеся с ярмарки, - рыжие, сивые, черные, но все одинаково безобразные, тощие и лохматые. И, обгоняя их гремящие телеги, Тихон Ильич мотал головой: Один, в изорванной на ленты ситцевой рубахе, спал, колотился, как мертвый, лежа на спине, закинув голову, задрав окровавленную бороду и распухший в засохшей крови нос.

Другой бежал, догонял сорванную ветром шапку, споткнулся - и Тихон Ильич с злобным наслаждением вытянул его кнутом. Попалась телега, полная решет, лопат и баб; сидя к лошади спинами, они тряслись и подпрыгивали; у одной на голове был новый детский картузик козырьком назад, другая пела, третья махала руками и с хохотом орала вдогонку Тихону Ильичу: Эх, и нищета же кругом!

Дотла разорились мужики, трынки не осталось в оскудевших усадьбишках, раскиданных по уезду Хозяина бы сюда, хозяина! На полпути было большое село Ровное.

Суховей проносился вдоль пустых улиц, по лозинкам, спаленным жарою. У порогов ерошились, зарывались в золу куры. Грубо торчала на голом выгоне церковь дикого цвета. За церковью блестел на солнце мелкий глинистый пруд под навозной плотиной - густая желтая вода, в которой стояло стадо коров, поминутно отправлявшее свои нужды, и намыливал голову голый мужик.

Он по пояс вошел в воду, на груди его блестел медный крестик, шея и лицо были черны от загара, а тело поразительно бледно и бело. Мужик кинул мраморно-синеватый обмылок на черный от коровьего помета берег и, с серой, намыленной головой стыдливо закрываясь, поспешил исполнить приказание. Лошадь жадно припала к воде, но вода была так тепла и противна, что она подняла морду и отвернулась.

Посвистывая ей, Тихон Ильич покачал картузом: Да вода что - вот хлебушка нетути За Ровным дорога пошла среди сплошных ржей, - опять тощих, слабых, переполненных васильками А возле Выселок, под Дурновкой, тучей сидели на дуплистой корявой раките грачи с раскрытыми серебристыми клювами, - любят они почему-то пожарище: Мусор курился молочно-синеватым дымком, кисло воняло гарью И мысль о пожаре молнией пронзила Тихона Ильича.

Ничего-то у него не застраховано, все может в один час слететь. С этих Петровок, с этой памятной поездки на ярмарку, Тихон Ильич начал попивать - и таки частенько, не допьяну, но до порядочной красноты лица. Однако это ничуть не мешало делам, да не мешало, по его словам, и здоровью.

Жизнь свою он и теперь нередко называл каторгой, петлей, золотою клеткой. Но шагал он по своей дороге все увереннее, и несколько лет прошло так однообразно, что все слилось в один рабочий день. А новыми крупными событиями оказалось то, чего и не чаяли, - война с Японией и революция. Разговоры о войне начались, конечно, бахвальством.

И в злорадное восхищение приводили его вести о страшных разгромах русской армии: Так их, мать их так! Восхищала сперва и революция, восхищали убийства. Но как только заговорили об отчуждении земель, стала просыпаться в нем злоба.

Все жиды-с да вот еще лохмачи эти - студенты! Непонятен был в своем молчании, в своих уклончивых речах народ. Прямо жуть, как скрытен! Правительство сменить да земелькой поровнять - это ведь и младенец поймет-с. И, значит, дело ясно, за кого он гнет, - народ-то. И надо, значит, следить, да так норовить, чтоб помалкивал. Не давать ему ходу! Даже в спор с мужиками пускался. Случалось - стоит возле его лавки мужик и говорит: По справедливой оценке - это можно, взять-то.

А так - нет, нехорошо Жарко, пахнет сосновым тесом, сваленным возле амбаров, напротив двора. Слышно, как за деревьями и за постройками станции сипит, разводит лары горячий паровоз товарного поезда. Без шапки стоит, щурясь и хитро улыбаясь, Тихон Ильич.

А если он не хозяин, а лодырь? Ну, это дело особая. У такого-то и со всеми потрохами отнять не грех! Но приходила другая весть - будут и меньше пятисот брать!

Все, что делается по дому, начинало казаться отвратительным. Выносил из лавки Егорка, подручный, мучные мешки и начинал вытрясать. И Тихон Ильич злобно кричал: Что ж ты на меня-то трясешь? Горницы его, кухня, лавка и амбар, где прежде была винная торговля, - все это составляло один сруб, под одной железной крышей. С трех сторон вплотную примыкали к нему навесы скотного варка, крытые соломой - и получался уютный квадрат.

Амбары стояли против дома, через дорогу. Направо была станция, налево шоссе. За шоссе - березовый лесок. И когда Тихону Ильичу было не по себе, он выходил на шоссе. Белой лентой, с перевала на перевал, убегало оно к югу, все понижаясь вместе с полями и снова поднимаясь к горизонту только от далекой будки, где его пересекала идущая с юго-востока чугунка.

Яков, в шапке, в замашкой рубахе, в коротких тяжелых портках и босой, сидел на грядке телеги. Он натягивал веревочные вожжи, останавливая сытую кобылу. Шапку-то, говорю, пора пожертвовать на галчиные гнезда! Яков, с хитрой усмешкой в землю, кивал головой. Да, капитал-то, к примеру, не дозволяет. Знаем мы вас, казанских сирот! Девку отдал, малого женил, деньги есть Чего тебе еще от господа бога желать?

Это льстило Якову, но сдерживало еще. У меня их, к примеру, и в заведенье-то не бывало Прямо надо сказать - не радует!

Был Яков, как многие мужики, очень нервен и особенно тогда, когда доходило дело до его семьи, хозяйства. Был очень скрытен, но тут нервность одолевала, хотя изобличала ее только отрывистая, дрожащая речь.

Гарик Кричевский-Одесса спит текст песни, слова

И, чтобы уже совсем растревожить его, Тихон Ильич участливо спрашивал: И все из-за бабы? Яков, озираясь, скреб ногтями грудь: В снохачи меня записала И у Якова бегали глаза: Да что - отравить хотела!

Иной раз, к примеру, остудишься Ну, и сунула мне под подушку цигарку Кабы не глянул- пропал бы! Поучил бы ее по-русски! Мне же, к примеру, на грудь полез! А сам как змей вьется!.

Ухвачу за голову, ан голова-то стриженая Ухвачу за пельки - рубаху драть жалко!

Скачай своё музлишко А ветер дунул с моря Чёрного, принес знакомый аромат музыка онлайн

Тихон Ильич качал головой, молчал минуту и, наконец, решился: Но тут скрытность сразу возвращалась к Якову. Он усмехался и махал рукой. У нас народ смирный И натягивал вожжи, будто не стоит лошадь. А чума их знает! Болтали, к примеру, что вышла, мол, распоряжение Очень обидно было думать, - что из-за какой-то Дурновки руки отваливаются от дела.

И дворов-то в этой Дурновке всего три десятка. И лежит-то она в чертовой яруге: Эх, взять бы несколько казаков с плетьми! Пронесся в одно из вокресений слух, что в Дурновке - сходка, вырабатывается план наступления на усадьбу. Солнце садилось после дождливого дня в серо-красные тучи, стволы в березовом лесочке были алые, проселок, резко выделявшийся черно-фиолетовой грязью среди свежей зелени, был тяжел.

С ляжек жеребчика, со шлеи, ерзавшей по ним, падала розовая пена. Крепко щелкая вожжами, Тихон Ильич свернул от чугунки, взял направо полевой дорогой и, увидав Дурновку, на минуту усомнился в правдивости слухов о бунте. Мирная тишина была вокруг, мирно пели свои вечерние песни жаворонки, просто и спокойно пахло влажной землей и сладостью полевых цветов Но вдруг взгляд упал на пары возле усадьбы, густо усеянные желтым донником: И, передернув вожжи, Тихон Ильич пролетел мимо табуна, мимо риги, заросшей лопухами и крапивой, мимо низкорослого сада, полного воробьями, мимо конюшни и людской избы и вскочил во двор А потом творилось что-то несуразное: Сердце колотилось, руки дрожали, лицо горело, слух был чуток, как у зверя.

Он сидел, слушал крики, доносившиеся из Дурновки, и вспоминал, как толпа, показавшаяся огромной, повалила, завидя его, через овраг к усадьбе, наполнила двор галдой и бранью, сгрудилась у крыльца и прижала его к двери. В руках у него был только кнут. И он махал им, то отступая, то отчаянно кидаясь в толпу.

Но еще шире и смелее махал палкой наступавший шорник, - злой, поджарый, с провалившимся животом, востроносый, в сапогах и лиловой ситцевой рубахе. И Тихон Ильич орал еще неистовее, стараясь заглушить шорника: Навострился, бродяга, у агитаторов? И шорник цепко, на лету, ловил его слова. Ай я сам не знаю, сколько земли-то у тебя? А у меня - черт!

Кто ты такой есть, спрашиваю я тебя? Из каких таких квасов? Но никто не боялся угроз - и дружный гогот, рев и свист понеслись ему вслед А потом он колесил вокруг усадьбы, замирал, слушал.

Он выезжал на дорогу, на перекресток и становился лицом к заре, к станции, готовый каждую минуту ударить по лошади. Было тихо, тепло, сыро и темно. Земля, поднимаясь к горизонту, где еще тлел красноватый слабый свет, была черна, как пропасть. А издали доносились голоса, крики. И изо всех голосов выделялся голос Ваньки Красного, уже два раза побывавшего на донецких шахтах. А потом над усадьбой вдруг поднялся темно-огненный столб: Впоследствии узнали, что и правда, совершилось чудо: И гостиницы города долго были переполнены помещиками, искавшими защиты у властей.

Но впоследствии Тихон Ильич с великим стыдом вспоминал, что искал и он ее: Шорник вскоре как ни в чем не бывало опять стал появляться в лавке на Воргле и почтительно снимал шапку на пороге, точно не замечая, что Тихон Ильич в лице темнеет при его появлении.

Однако еще ходили слухи, что собираются дурновцы убить Тихона Ильича. И он побаивался запаздывать на пути из Дурновки, ощупывал в кармане бульдог, надоедливо оттягивавший карман шаровар, давал себе клятву сжечь дотла Дурновку в одну прекрасную ночь Но Тихон Ильич стал твердо подумывать развязаться с Дурновкой.

Но мечта стать отцом не покидала. И вот она-то и столкнула его с Родькой. Родька, долговязый, хмурый малый из Ульяновки, пошел назад тому два года во двор ко вдовому брату Якова, Федоту; женился, схоронил Федота, умершего с перепоя па свадьбе, и ушел в солдаты. А Молодая, - стройная, с очень белой, нежной кожей, с тонким румянцем, с вечно опущенными ресницами, - стала работать в усадьбе, на поденщине.

И эти ресницы волновали Тихона Ильича страшно. Носят старинные темно-лиловые поневы с пазументом, белый передник вроде сарафана и лапти. Но Молодая, - за ней так и осталась эта кличка, - была и в этом наряде хороша.

И однажды вечером, в темной риге, где Молодая одна дометала колос, Тихон Ильич, оглянувшись, быстро подошел к ней и быстро сказал: Но Молодая молчала как убитая. Но Молодая точно окаменела, склонив голову и кидая граблями. И так он не добился. Как вдруг явился Родька: Под Ильин день Родька уехал в город за новыми метлами и лопатами, а Молодая мыла полы в доме. Шагая через лужи, Тихон Ильич вошел в комнату, глянул на склонившуюся к полу Молодую, на ее белые икры, забрызганные грязной водой, на все ее раздавшееся в замужестве тело И вдруг, как-то особенно ловко владея силой и желанием, шагнул к Молодой.

Она быстро выпрямилась, подняла возбужденное, раскрасневшееся лицо и, держа в руке мокрую ветошку, странно крикнула: Пахло горячими помоями, горячим телом, потом И, схватив руку Молодой, зверски стиснув ее, тряхнув, и выбив ветошку, Тихон Ильич правой рукой поймал Молодую за талию, прижал к себе, да так, что хрустнули кости, - и понес в другую комнату, где была постель. И, откинув голову, расширив глаза, Молодая уже не билась, не противилась Стало после этого мучительно видеть жену, Родьку, знать, что он спит с Молодой, что он свирепо бьет ее - ежедневно и еженощно.

А вскоре стало и жутко.

Гарик Кричевский на сайте «Информационный портал жанра русский шансон»

Неисповедимы пути, по которым доходит до правды ревнующий человек. Худой, кривой, длиннорукий и сильный, как обезьяна, с маленькой коротко стриженной черной головой, которую он всегда гнул, глядя глубоко задавшим глазом исподлобья, он стал страшен. В солдатах он нахватался хохлацких слов и ударений. И так вытягивал ее, что у нее в глазах темнело.

Раз наткнулся на эту расправу Тихон Ильич и, не выдержав, крикнул: Но Родька спокойно сел на лавку и только глянул на. И Тихон Ильич поспешил хлопнуть дверью Стали мелькать уже дикие мысли: Но прошел месяц, прошел другой, - и надежда, та надежда, которая и опьянила-то этими мыслями, жестоко обманула: Из-за чего было после этого продолжать играть с огнем? Надо было разделаться с Родькой, как можно скорее прогнать. Но кем было его заменить? Неожиданно Тихон Ильич помирился с братом и уговорил его взять на себя управление Дурновкой.

И что же, позвольте спросить, так и напечатали: Тогда Тихон Ильич, не сходя с места, за столом в трактире Даева, написал брату твердую и краткую записку: А на другой день и примирение и деловой разговор у Даева. Было утро, в трактире еще пусто. Солнце светило в запыленные окна, озаряло столики, крытые сыроватыми красными скатертями, темный, только что вымытый отрубями пол, Пахнущий конюшней, половых в белых рубашках и белых штанах.

В клетке на все лады, как неживая, как заведенная, заливалась канарейка. Тихон Ильич, с нервным и серьезным лицом, сел за стол и, как только потребовал пару чаю, над его ухом раздался давно знакомый голос: Был Кузьма ниже его ростом, костистее, суше.

Было у него большое, худое, слегка скуластое лицо, насупленные серые брови, небольшие зеленоватые. Начал он но. И у него была манера отчеканивать слоги, поднимать брови, расстегивать и застегивать при разговоре пиджак на верхнюю пуговицу. И, застегнувшись, он продолжал: Тихон Ильич вскинул бровями. Политикой я не занимаюсь. А думать никому не закажешь. И вреда тебе тут - никакого. Буду хозяйствовать исправно, но, прямо говорю, - драть шкуру не.

Можно еще, - драть-то. Да нет, не годится. Буду хозяйствовать, свободное же время отдам саморазвитию Не хочу сказать, что я лучше тебя, но - иной.

Ты вот, вижу, гордишься, что ты русский, а я, брат, ох, далеко не славянофил! Много баять не подобает, но скажу одно: Тихон Ильич, нахмуриваясь, побарабанивал пальцем по столу. Я, могу сказать, довольно-таки пошатался по свету, - ну и что ж? А кто и не ленив, - покосился Кузьма на брата, - так и в том толку. Рвет, гандобит себе гнездо, а толку что? Вить его, гнездо-то, тоже надо со смыслом.

Совью, мол, да и поживу по-человечески. Вот этим-то да вот этим-то. И Кузьма постучал себя пальцем в грудь и в лоб. Татаре, видишь ли, задавили! Мы, видишь ли, народ молодой! Да ведь авось и там-то, в Европе-то, тоже давили немало - монголы-то всякие. Авось и германцы-то не старше Ну, да это разговор особый! Кузьма, однако, стал договаривать: Видно, надо развязываться с Дурновкой! Кабы нестрах да не нуждишка, - и совсем забыл. Жил-жил свиньей всю жизнь, вздохнул, - и все как рукой сняло!

Есть тут смысл ай нет? Но, как всегда, хотелось уклониться от дум и разговора о боге, о жизни, и он сказал первое, что подвернулось на язык: Ну, а засим говори. В трактир набирался народ. Теперь было слышно с базара, как где-то в лавке удивительно четко и звонко бил перепел. И, пока шел деловой разговор, Кузьма, все прислушивался к нему и порою вполголоса подхватывал: Книжонка плохая, стихи необдуманные, давнишние На, бери и прячь.

И опять Тихона Ильича взволновало, что брат его - автор, что на этой мраморно-серой обложке напечатано: Он повертел книжку в руках и несмело сказал: Уж сделай милость, прочти стишка три-четыре!

И, опустив голову, надев пенсне, далеко отставив от себя книжку и строго глядя на нее сквозь стекла, Кузьма стал читать то, что обычно читают самоучки: Но на худых скулах выступали розовые пятна, голос порою дрожал, блестели глаза и у Тихона Ильича.

Неважно было, хороши или дурны стихи, - важно то, что сочинил их его родной брат, простой человек, от которого пахло махоркой и старыми сапогами И непонятно, горько дернул губою: Водворив брата в Дурновке, он, однако, принялся за эту песню еще охотнее, чем.

Перед тем, как сдать брату на руки Дурновку, он придрался к Родьке из-за новых гужей, съеденных собаками, и отказал. Родька дерзко усмехнулся в ответ и спокойно пошел в избу собирать свое добро. Молодая выслушала отказ тоже как будто спокойно. Она, разойдясь с Тихоном Ильичом, опять взяла манеру бесстрастно молчать, не глядеть ему в. Но через полчаса, уже собравшись, Родька пришел вместе с ней просить прощения. Молодая стояла на пороге, бледная, с опухшими от слез веками, и молчала; Родька гнул голову, мял картуз и тоже пытался плакать, - противно гримасничал, а Тихон Ильич сидел да косил бровями, Щелкал на счетах.

Смилостивился он только в одном - не вычел за гужи. Теперь он был тверд. Отделываясь от Родьки и передавая дела брату, он чувствовал себя бодро, ладно. И, как бы в лад с его настроением, весь октябрь стояла чудесная погода.

Но вдруг она переломилась, - сменилась бурей, ливнями, а в Дурновке случилось нечто совершенно неожиданное. Родька работал в октябре на линии чугунки, а Молодая без дела жила дома, только изредка зарабатывала пятиалтынный, двугривенный в саду при усадьбе. Ему я посвящаю эти строчки, ему я посвящаю эти строчки, Ему я посвящаю эти строчки с почтением от киевской братвы.

Вошли мы в номер к гостю из столицы, он спит с мадам, храпит как паровоз. Мы взяли гроши, но его девице, мы взяли гроши, но его девице, Мы взяли гроши, но его девице оставили букет одесских роз.

Одесса спит, уставшая от лета, как корабли на пристани в порту. А мы стоим, не взявши пистолеты, а мы стоим, не взявши пистолеты, А мы стоим, не взявши пистолеты и водку пьем на Тещином мосту. Перевод песни Гарик Кричевский - Одесса спит Odessa asleep, tired of the summer, tired of summer and love. We chistodely sidekick in life, we - the old formation of thieves.

The wind blew from the Black Sea, has brought a familiar scent. Oh, those fingers nimble win any door. We were given a clutch that merchant of cash in the house the whole mountain. A dream for criminal talent, a dream for criminal talent The fate of the criminal forfeiture of talent on the part of the good.

Uncle Roma clicks locks in one motion experienced hand. To him I dedicate these lines, to him I dedicate these lines, To him I dedicate these lines with respect to the Kiev mob.